ТРЕЗОР

Как-то в первых числах марта отец принес полуслепого яка, настолько маленького, что он свободно умещался у  в кармане пальто.

— Вот, если выживет, должен быть не плохим помощником. Мать его околела, попробуй выходить сиротку, — сказал он, передавая мне беспомощный ушастый комочек. Я осторожно взял, и  мне  захотелось  сделать  что-нибудь приятное малютке. Я тихонько подул в его потешную мордочку

щенок вначале пугливо вздрогнул, потом успокоился и неожиданно лизнул меня прямо в нос.

Назвали мы его Трезором. Я смастерил ему удобную будку, и обил тряпками, настелил соломы, ваты и козьего пуха, втихомолку взятого у матери.

День он проводил в этом гнездышке, ночь — в доме, а если родители не видели, то со мной, под теплым одеялом.

Раздобыв детскую соску, я поил его, как ребенка, подогре-молоком. Благодаря такой заботе Трезор выжил, стал быстро развиваться, превращаясь в красивого и крепкого пса.

Широкие коричневые уши, такого же цвета пятна на боках

туше рыжие крапинки около черного носа придавали белоснежной шерсти какую-то оживленную окраску. Особенно вы­лились его умные, светло-карие глаза. В них, как в чистом роднике, отражалось все: и радость, и злоба, и ни с чем несравнимая беспредельная собачья преданность. Больше он походил на свою мать — сеттера, но в широкой груди и сильных передних лапах чувствовалось что-то отцовское, переданное русским гончаком.

По совету старших месяцев с трех я стал приучать его к поноске и постепенно под руководством отца развивать все  необходимые качества, которыми должна обладать охотничья собака. Заниматься с Трезором было одно удовольствие.

Выйдем с ним ясным майским утром в сад, день теплый, солнца много. Белыми шатрами стоят цветущие яблони, груши, сливы, вишни. Цветочные клумбы у дома распространяют неж­ные запахи жасмина, ириса, гвоздики, сирени, душистой китай­ской розы. От такого аромата, как от легкого опьянения, слегка кружит голову. Забиваемся в самую глушь.

Вначале даю Трезору полную свободу. Забыв все на свете, пес резвится, гоняется за пташками, наслаждается щедрыми дарами весны, потом, устав, подходит ко мне — и начинается ученье. В шестимесячном возрасте Трезор без труда разыскивал все разнообразные и тщательно замаскированные тряпочки, ка­мешки, палки. Стоит только скомандывать: «Ищи» — как в ско­ром времени у ног будет лежать целая груда собранных вещей, а сам пес, помахивая хвостом, замрет в ожидании лакомства.

Мало кто из охотников обожает кошек. Я же их терпеть не мог. Слишком глубоко они еще в детстве ранили мне сердце: съели говорящего скворца, прекрасную почтовую голубку с неоперившимися голубятами и зверски терзали цыплят. Моя ненависть к кошачьему роду передалась и собаке. Трезор по-видимому считал их не только кровожадными ворами, но и врагами своего хозяина, поэтому при случае драл без пощады. Сидишь бывало, готовишь уроки, в доме тихо, спокойно тика­ют часы, слышно, как летит муха, и вдруг неистовый лай, шум, возня, затем опять все тихо. Это значит какому-то плуту-коту не поздоровилось…

А как любил Трезор охоту! Еще с вечера, как только начнем с отцом собираться, он ходит, как на иголках. А то ляжет у крыльца и следит за каждым шагом, глаз не спустит. Боится, наверное, чтобы без него не ушли. Вынесешь ружья, пес сам не свой, крутится, вертится, мячом подпрыгивает, визжит от ра­дости.

Зима у нас в Средней Азии, правда, не сурова, реки не за­мерзают, но по пять раз подряд в ледяную воду за убитыми утками не всякая собака полезет, а он хоть бы что, и даже не пытался увиливать. Выискивал и поднимал фазанов в таких непролазных крепях, что без него охота на них была бы не­мыслима. Зайцев же гонял до изнеможения только с редким взлаиванием. Однажды в обед мы с отцом подстрелили зайца-толая, но, видно, мало попало косому… Так темнеть уже стало, а Трезора все нет и нет. Звали, кричали, свистели, как в воду канул. Сгустились сумерки, наступила темнота. Давно пора было возвращаться домой, а мы все медлили: жаль оставлять такую собаку. На черном небесном ковре угольками вспыхивали яр­кие звезды. На одинокой сухой акации жалобно простонал сыч. Разные мысли и предположения навевали тоску. «Трезор! Тре­зор!»— в сотый раз повторяли мы охрипшими голосами, и ни звука в ответ.

Мы поплелись домой. И каково же было наше удивление и как мы обрадовались, когда, встав рано утром, увидели це­лого и невредимого Трезора, лежащего у крыльца с приду­шенным зайцем-толаем под передними лапами. Но на кого же стал похож пес? От былой упитанности не осталось и следа. Остро выпирающие наружу ребра можно было пересчитать по пальцам, морщинистыми складками обвисла кожа, даже ши­рокая грудь казалась меньше. Вся шерсть, особенно мохнатые уши и хвост, настолько облепились репьями, что, кроме стрижки, ничего бы не помогло. Отец, не очень щедрый на похвалы, на этот раз и то был тронут. Он ласково погладил собаку по го­лове, потрепал тяжелые от нависшего репья уши и сказал: «Ай да Трезор! Ай да молодец! Золото ты, а не собака!». Трезор встал, вильнул хвостом, приподнял верхнюю губу, и в его усталых глазах и на преобразившейся морде можно было прочесть подобие улыбки.

Не любил я Трезора не только за отличные охотничьи ка­чества и верную дружбу, но и за то, что он старался помочь мне во всем, на что только был способен.

Помню такой случай. Попался как-то мне на Чирчике здо­ровенный сом на перемете Рыбак я был неопытный и, выдернув колышек, к которому был привязан шнур, стал сматывать на него снасть, подтягивая сома к берегу. Сильный рывок — я едва устоял на ногах и чуть не упустил перемета. Сдержав порыв рыбы, я что есть силы потянул за веревку и почти дотянул сома до мели, как вдруг* опять рывок, и рыба ушла в глубину. Так долго состязались мы с ним в единоборстве — то сом меня одо­леет, едва не затянет в воду, то я его почти вытяну на мель. Оба сильно измотались, ослабли…

Трезор, наблюдавший с самого начала всю эту картину, по­нял своим собачьим умом, что у хозяина творится что-то нелад­ное. Подбежав ко мне, ухватился зубами за конец болтаю­щегося шнура от перемета и, упершись сильными лапами, потянул, от воды. Так мы вдвоем и выволокли сома на берег.

Ходить с собакой по глухим местам, забираться в непро­ходимые заросли я не боялся: он всегда выручит, выведет на дорогу. Обижать меня не давал никому…

Зимой я учился, а летом, чтобы не болтался без дела, отец устроил меня на работу ночным сторожем садхоза. Каким же замечательным другом и незаменимым помощником оказался Трезор при охране сада! Сколько при его помощи было поймано расхитителей государственного добра!

Однажды на рассвете я со своим четвероногим помощником и другом обходил яблоневый сад, расположенный недалеко од садхозного виноградника. Свежий предутренний ветер ласково шелестел темно-зеленой листвой деревьев; в кустах кизила ве­селой трелью заливался соловей; в обширном клеверном поле звонко били веселые перепела. С каждой секундой все заметнее приближалось чудесное среднеазиатское утро. Дышалось легко и свободно.

Закончив обход яблоневого участка, я направился к абри­косовому. Вдруг рыскавший впереди меня Трезор остановился, глубоко потянул носом воздух, затем обнюхал тропинку, змей­кой извивающуюся около арыка, и злобно зарычал. Крепкие мускулы желваками заходили под кожей, шерсть на загривке встала дыбом, в глазах разгорелся огонек злобы. Я подошел, хотел успокоить собаку;, но она, не обращая внимания на ласку, рванулась в сторону виноградника. Меня удивило и взволновало поведение собаки; обычно ласковый и веселый пес мгновенно преобразился в свирепого зверя.

Я подбежал к Трезору, когда тот с взъерошенной шерстью и вытянувшись в струнку замер в красивой стойке, ожидая привычную для него команду. «Пиль!..»

За широкими листьями виноградной лозы я увидел двух не­известных. «Назад!.. Нельзя!..» Собака нехотя повиновалась, но в горящих глазах ярость не убавилась — пес лишь выполнил волю хозяина; он ни на, шаг не отходил от меня, готовый в любую секунду тигром броситься на незнакомцев. Подойдя ближе, я рассмотрел их.

Блуждающие взгляды из-под низко надвинутых кепи и пе­репачканные известью щегольские костюмы не внушали до­верия.

Один был плотный, среднего роста, с круглым овалом лица и с рыжей небритой щетиной. Другой — высокий, худощавый, с длинными, как у гориллы, руками и с черными усиками на клинообразном лице.

. Рядом с ними валялись набитые до отказа мешки. Когда я внимательней присмотрелся к их ноше, то заметил на ней пятна свежей крови.

Теперь мне стало ясно, почему так вел себя Трезор. Он своим собачьим носом почуял больше, чем предполагал я. Неиз­вестные тихо о чем-то зашептались.

— Ваши документы!.. — прервал я их разговор.

— Ах, документы… Ты слышишь, кацо? Этот щенок требует документы! — с акцентом, издевательски произнес сутулый, об­ращаясь к рыжему.

— Ну и покажи ему паспорт, что тебе стоит? — с плохо скрытой фальшью ответил мордастый.

Сутулый, обжигая меня хищническим взглядом, полез в нагрудный карман, делая вид, что хочет достать что-то. А в это время рыжий, пройдя в развалку несколько шагов вперед, очутился сзади меня и молниеносно взмахнул рукой. Не успел бы я увернуться от неожиданного удара ножом в спину, если бы не мой верный друг. Он вовремя вцепился мертвой хваткой в руку бандита, из которой, со звоном ударившись о камень, выпала финка. Рыжий волком взвыл от боли, стараясь всеми силами освободиться от острых клыков Трезора.

Сутулый, поняв, что их затея без шума избавиться от живо­го свидетеля провалилась, решил действовать открыто. Из на­грудного кармана, вместо паспорта, показалось черное дуло пистолета. Однако выстрелить ему не пришлось: ударом моей тяжелой дубовой палки я лишил бандита сознания.

Бедному Трезору приходилось туго; рыжий хотя орал не чело­веческим голосом, но и колотил его свободной рукой и пинками, стараясь добраться до валявшейся финки. Я помог своему чет­вероногому другу избавиться от ударов и, сбив палкой банди­та на землю, связал ему руки. В дальнейшем, на следствии, выяснилось, что эти головорезы в прошедшую ночь вырезали целую семью и, собрав все вещи и ценности, временно хотели спрятать награбленное в густом винограднике.

С этого дня мы с Трезором друг без друга жить не могли. Где я — там Трезор. Где Трезор — там я. Два неразлучных друга, человек и собака, везде и всюду вместе. И если бы не фашист­ские полчища, налетевшие на нашу священную землю, не расста­лись бы никогда!

…На западе рекой лилась кровь, и я не мог оставаться в эти грозные для Отчизны дни дома. Вместе с друзьями подал заявление в военкомат о досрочном призыве в ряды Советской Армии. Последний день перед отъездом я провел с близкими., и со своим неразлучным другом. А хмурым осенним утром, распростившись с Трезором и заперев его в сарае, чтобы не так тяжки были последние минуты разлуки, я с родными при­был на станцию Кауфманская. Маленький вокзал встретил нас оживленным шумом и толкотней отъезжающих и провожатых.

Чтобы спокойно поговорить с домашними, мы отошли от перрона и прижались к станционной изгороди. Как через мел­кое сито, сыпал из черных туч холодный осенний дождь. По­блекшие цветы на клумбах за изгородью и желтые осыпаю­щиеся листья акаций у водокачки, на которой противно каркала серая ворона, — все говорило о приближающихся холодах, сы­рости и слякоти. Лица у всех серьезные, угрюмо сосредото­ченные. Придется ли еще увидеть родных и знакомых и все то, что так мило и дорого сердцу?

До прихода поезда остались считанные минуты, как вдруг на мои плечи легли тяжелые собачьи лапы. Трезор разбил окно в сарае и умудрился среди такой массы народа разыскать своих. Мне было как-то приятно, что четвероногий друг при­бежал на проводы, и одновременно стыдно перед ним, что не взял его сразу. А верный пес чувствовал . горькую разлуку и с такой человеческой, тоской смотрел мне в лицо своими лас­ковыми, умными глазами, так. жалобно скулил и взвизгивал, что многие обращали на нас внимание. Но я никого не заме­чал и ничего не видел, кроме тоскливого взгляда своего друга, у которого в глазах стояли настоящие человечьи слезы…

Через полтора месяца, будучи в минометном подразделении, я получил первое письмо из дома. После теплых приветствий, поздравлений и вопросов родные осторожно сообщили о горь­кой утрате. Трезор, с которым были связаны мои самые лучшие дни юности, мой спаситель, преданный до мозга костей всем своим честным собачьим сердцем, верный друг — погиб под ко­лесами поезда, на котором я уехал. Когда последний свисток известил об отправке и захлопнулась дверь тамбура, Трезор неожиданно рванулся и выскользнул из рук брата. Легко обог­нав состав, он забежал вперед поезда, и встав среди пути, разразился громким лаем…

Дальше я не мог читать.

Запись опубликована в рубрике Охотничьи рассказы, статьи, очерки. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


*