ПЕРВЫЕ ШАГИ

Мне едва исполнилось четырнадцать лет, когда я впервые в жизни взял в руки ружье. Эвакуировавшись в сорок первом году из Москвы, наша семья довольно неважно устроилась в О., одном из правобережных сел Ветлуги. Стояла холодная и голодная зима. Каждое утро начиналось для нас вопросом, где и как достать пищу? Чтобы хоть как-нибудь сводить в хозяйстве концы с концами, приходилось ходить в окрестные деревни, менять хлеб и картошку привезенные с собою вещи. Но их хватило не надолго. К весне от всего нашего скарба осталось лишь то, что было на нас, да новенькое отцовское ружье. Не видя в нем особого проку, мать моя решила продать и его за мешок муки.

Но я,  помню, вцепился в вороненые стволы руками и ни за что на свете не хотел с ними расстаться. Пришлось выдержать семейную ссору. Мать долго не соглашаясь со мной: мешок муки в хозяйстве казался ей делом куда более надежным, чем вся данная мною дичь, и она упорно не решалась отдать мне эту последнюю, имеющую еще кое-какую ценность в ее руках вещь, зерно, ружье так бы и продали. Но в самый критический мо­мент семейных разногласий я пообещал убежать из дома. Это возымело свое действие: участь тулки была решена, ее отдали

В первое же воскресенье вместе с приятелем Борькой Ясневым я отправился в лес. Борька родился и вырос в О., он знал всю округу вдоль и поперек и рад был показать мне богатые дичью места. Плотный, веснушчатый, рыжеватый, с острым носом и синими глазами, Борька слыл среди приятелей добряком и отпетым лентяем. Учился он через пень-колоду. Дома тоже старался не утруждать себя работой, но лес и реку любил и мог по целым дням пропадать на рыбалке.

Зарядив десятка полтора патронов, мы поспешили к Лодке.

Борьке не терпелось узнать, как стреляет мое ружье. Меня то­же подмывало хлопнуть разок. Как только мы пришли на берег, Борька сказал:

—  Давай ружье попробуем!

—  Давай, — согласился я и стал выбирать, во что бы вы­стрелить.

—  Бей в шапку,— предложил Борька и, не раздумывая, по­весил на сук свой новенький картуз.

Я отошел шагов на двадцать, прицелился и бахнул. Из кар­туза полетела вата. Козырек сломался пополам.

От неожиданности я смутился и, запинаясь, пробормотал: — Что сделали-то, а?

Но Борька даже не обратил на это внимания.

— Хорошо бьет, — уверенно сказал он, — дай я тоже, по­пробую, — и выстрелил из второго ствола. После этого, закинув картуз в кусты, мы сели в лодку и оттолкнулись от берега.

Стоял ясный, ветреный весенний день. По Ветлуге шел лед. Холодные, пенистые волны с шумом плескались о борт лодки. Но нам все было нипочем. Налегая на весла, мы все дальше уходили от берега, потихоньку приближаясь к заветным местам охоты. Вот и лес! Каким же непривычным выглядел он в поло­водье! Наполовину затопленные деревья казались несуразно маленькими. Кусты совсем исчезли, и лишь отдельные верхуш­ки их виднелись над поверхностью. Ни сучков, ни валежника, ни прелой прошлогодней листвы, ни единой сухой, перестоявшей под снегом зиму травинки не было видно: все скрылось под во­дой. Между деревьями плавали осколки льда, грязная пена. Утки со свистом носились над затопленными зарослями.

Они пролетали попарно и табунками, но нас одинаково не устраивало ни то, ни другое. Стрелять влет нам казалось делом бессмысленным. Мы непременно хотели наткнуться на стадо сидящих крякуш и, не жалея рук, до кровавых мозолей работа­ли веслами. Борька припоминал самые укромные места. Лодка проворно бороздила воду разлива, а плавающих уток все не было видно. Они словно нарочно подразнивали нас и, не пере­ставая, носились в воздухе, не желая Садиться.

Борька испытывал неудобство от того, что не смог показать хороших утиных мест. Когда за кустами открылась река, он. словно оправдываясь, проговорил:

— Водой все залило. Недельку обождать надо. Пусть вода спадет. Гляди-ка… — протянул он вдруг и застыл с вытаращен­ными глазами. Я повернулся и тоже замер. Неподалеку в раз­вилке старой ольхи сидел, не шевелясь, и наблюдал за намн заяц.

—        Поймаем? — едва переводя дыхание спросил Борька.

—  Поймаем!. — сразу согласился я.

—  Садись! — зашипел Борька и повернул лодку к ольхе. Живого зайца я не видел еще никогда в жизни и сейчас не

спускал с него глаз. Заяц, помню, казался мне очень большим, чуть меньше барана. Шерсть на нем была грязная, пестрая, ли­нялая. Заяц сидел спокойно. Но как только лодка стала прибли­жаться к нему, он привстал на задних лапах и несколько раз стригнул воздух ушами.

— Убежит, — испугался Борька.

— Никуда не убежит. Смотри, воды сколько. Недаром на разливе косых еще дед Мазай ловил.

Борька сделал сильный загреб. Заяц пошевелил усами и вдруг, к великому нашему удивлению, довольно решительно прыгнул в воду. Колотя по воде передними лапами, он быстро поплыл к лесу и, прежде чем мы, пробравшись через кусты, обогнули островок, скрылся за деревьями.

— Брехун твой Мазай! — разочарованно проговорил Борь­ка. — Да и мы хороши, разве можно весной зайцев бить?

Глядя на Борьку, мне отчего-то стало весело. Я свистнул вслед убежавшему зайцу и сказал:

— Но мы ведь ничего не убили…

. Борька тоже усмехнулся, и мы поплыли домой. Часто ездить в лес мы не могли. Приближались экзамены, надо было заниматься. Но дотянуть до следующего воскресенья у нас все-таки не хватило терпенья. Я к тому же заболел. Меня на три дня уложили в кровать. Борька почему-то тоже не ходил з школу. В общем мы снова встретились с ним у лодки. Воды еще было много, болота все были залиты, и мы решили махнуть в бор, к ягодникам, на тетеревиные тока. Ехали старицей, вы­сматривая по пути уток. У рыбачьей избушки нас окликнул зав­хоз сельской больницы Шабрин, нахальный, одноглазый, лет со­рока, охотник. Увидев Шабрина, Борька сразу отвернулся.

— Не отвечай ему. Это такой живодер, — зашептал он.

Я закрылся воротником, но Шабрин окликнул нас снова.’

—  Куда едете? Пришлось отозваться.

—      В. бор, за веснянкой!

—  Ну и хорошо, меня захватите.

—  У нас лодка маленькая, — нехотя ответил Борька.

—  Ничего, не утонем, — заверил Шабрин и стал спускаться к воде….

—  Вот увидишь, он нам всю охоту испортит, — разозлился Борька.

Но делать было нечего, мы посадили Шабрина в лодку. У соснового бора лодку спрятали в кустах, а сами пошли пешком на токовище. Шабрин нагрузил на Борьку свой вещмешок, а меня заставил тащить брезентовый плащ.

Перед ягодниками дорогу нам преградил бурный поток. Ле-

том тут плескался всего лишь небольшой ручей, а теперь настоя­щая река неслась из болота к разлившимся озерам.

Перебраться через этот поток без лодки нечего было и ду­мать. К тому же начинало вечереть. Мы решили в потемках по лесу не бродить и, разложив костер, переночевали под де­ревьями.

Ночь выдалась холодная, звездная. Меня знобило и трясло. До самого рассвета я не уснул ни на минуту. Борька тоже часто ворочался на куче еловых лап, подставляя к огню то один, то другой иззябший бок. Но он все-таки спал, и, если бы не серди­тый голос Шабрина, который заставлял нас следить за костром, храп его ни на минуту не умолкал бы средь сонных деревьев.

Перед рассветом Шабрин неожиданно встал и ушел куда-то, не сказав нам ни слова. Я видел, как он собирался, но притво­рился спящим. За вечер он надоел нам хуже, чем дым от кост­ра, и теперь, когда темные кусты скрыли его от нас, на душе у меня сразу стало легко, словно прошла болезнь. Я разбудил Борьку и сообщил ему о том, что Шабрин удрал.

—  Очень хорошо, — обрадовался Борька. — Откуда только черти его принесли? Катился бы сразу своей дорогой.

—  Давай и мы пойдем отсюда куда-нибудь, а то чего доб­рого он еще вернется, — предложил я.

Борька согласился. Мы быстро потушили тлеющий костер и, довольные тем, что оказались одни, поспешили вниз по разлив­шемуся ручью. Но радость наша была преждевременна. Скоро мы опять встретились с Шабриным и на этот раз при очень тра­гических обстоятельствах.

Пройдя по ручью с километр, мы вышли в низину, сплошь залитую водой. Пока я лез через кусты, Борька осмотрел разлив и быстро замахал мне рукой: «Садись». Я присел.

— Гуси! — шепнул Борька. — Целая стая.

Прячась за деревьями, мы подползли к берегу и затаились. Гуси плавали на середине разлива. Ветер дул на нас, и нам хо­рошо было слышно, как птицы чистились в воде и ныряли за кормом.

Вдруг на том берегу затрещали сучки, послышалось хлю­панье чьих-то ног по трясине — и между кустами замелькала большая темная туша. Гуси мгновенно всей стаей взлетели с воды, а на берег, поводя мордой, вышел здоровенный медведь.

От неожиданности я перепугался и даже вспотел. Гляжу на Борьку. Борька побледнел, глаза вытаращил, но лежит, с места не вскакивает.

Медведь понюхал воздух, фыркнул и тихо заскулил, как со­бака. Из кустов к нему подкатились два темных шара.

«Медведица с медвежатами», — мелькнула в голове у меня мысль и так пригвоздила меня к земле, что я даже дышать стал тише. Медведица схватила зубами одного медвежонка и ловко забросила к себе на спину. Второй медвежонок, он был побольше, вертелся возле нее, но в зубы ей не давался. Медведица сердито зарычала и поддела медвежонка лапой. Медвежонок взвизгнул, шлепнулся на бок, но к матери не пошел. Тогда ме­дведица мотнула головой и полезла в воду без него. Она шла через разлив, высоко поднимая лапы и поминутно оглядываясь па отставшего детеныша. Медвежонок, повизгивая, брел за пей. А тот, что сидел у матери на спине, смешно таращил гла­за по сторонам. Мне даже показалось, что он от удовольствия язык высунул. Медведи переходили разлив немного в стороне от нас, но нам хорошо было их видно на фоне воды.

Дойдя до середины потока, медведица поплыла. Медвежонок потянулся за ней и неожиданно оступился. Вода сразу же скры­ла его с головой. Он вынырнул, фыркнул и забился. Стремнина понесла его книзу. Звереныш начал тонуть.

Трудно сказать, что пережили мы с Борькой в этот момент. Нам было жаль медвежонка, страшно за себя, хотелось как-нибудь помочь зверям, и в то же время мы не знали, куда де­ваться самим. Медведица вылезла на берег шагах в ста от нас. Она сбросила со спины второго детеныша и оглядела реку. Медвежонка тем временем унесло далеко вниз. Медведицу это рассердило. Она встала на задние лапы и так рявкнула, что мы с Борькой обмерли. Потом медведица решительно вошла в во­ду и быстро поплыла за медвежонком. Она почти догнала его, но того уже закрутило в водовороте. Он отчаянно бултыхался, несколько раз скрывался под водой и, наконец, исчез совсем. Медведица подплыла к водовороту слишком поздно. На по­верхности никого уже не было видно. Тогда она повернула к бере­гу и вылезла из воды. В лес она вошла пошатываясь, словно пьяная. Я видел, как она, не выбирая дороги, лезла через кусты, стукалась о деревья, пока не пропала в чаще. И’ вдруг она за­кричала истошным визгливым голосом. За кустами ей жалобно подвизгивал медвежонок. Я никогда не думал, что у зверей’ может быть такой выразительный крик. В голосе медведицы явно слышался стон. С таким стоном в деревнях голосят по покойникам. Медведица кричала совсем как человек, и мне стало жутко от этого крика.

Вдруг с той стороны, откуда доносился ее голос, один за другим сухо треснули два выстрела. Медведица глухо рявкну­ла и умолка. В лесу стало тихо-тихо, словно в нем никогда не было ни единой живой души. Даже деревья стояли не шелох­нувшись. Потом мимо нас галопом пробежал медвежонок и скрылся в ельнике.

Не сговариваясь, мы с Борькой вскочили на ноги и, словно настеганные, во весь дух помчались к месту стрельбы. В ку­стах, шагах в ста от берега, мы наткнулись на Шабрина. Он стоял за деревом и, сжимая в руках ружье, заглядывал под развесистую ель. Мы тоже посмотрели туда. Там, не шевелясь, обхватив голову лапами, лежала медведица. Из правого уха

ее темной струйкой бежала кровь. Пасть зверя была полу­раскрыта, задние ноги поджаты.,

Уверившись в том, что зверь неподвижен, Шабрин вышел
из-за дерева. Лицо его пестрело  бурыми пятнами  румянца, на
губах сняла блудливая улыбка…

— Видали? Вот это добыча, — хвастливо проговорил он. — С первой пули уложил. Второй раз стрелял для надежности.

— Неужто, она напала? — недоверчиво спросил Борька.
Шабрин, засмеялся.

— Какое напала? Она, словно , шальная, мимо прошла, на меня даже не.взглянула. А я ее сзади, — в ухо!.. Не. копнулась!

— У нее же детеныш утоп, — насупился, Борька. .

— Дурак ты, братец!. — обиделся Шабрин. — Добыча есть добыча, при чем тут детеныш.— И он, вытащив нож, пошел, к медведице.

Меня, помню, затошнило, когда он рассек ей брюхо. Мне было жаль медведицу до слез. В этот момент я ненавидел Шабрина всей душой. Он казался хуже всякого зверя, и будь я посильнее, я, наверное, отлупил бы его, как самого отпетого негодяя. Охотиться — дело одно. Но быть свидетелем такого случая и поступить так, как сделал Шабрин, — это не уклады­валось в голове.

—                                          Боря! — сказал я. — Пойдем домой! Меня трясет, я
совсем разболелся.

Борька молча повернул к старице.

—  Эй, вы! — неожиданно окликнул нас Шабрин. — Ска­жите там, чтобы за мной лошадь прислали.

— Сам скажи, — буркнул в ответ Борька.

—  Что? — не понял Шабрин.

— Чтоб тебе подавиться этой медвежатиной, живодер про­клятый, — крикнул Борька, и мы бегом пустились через бор.

С тех пор прошло много лет. Но в памяти моей еще до сих пор жив отчаянный вопль медведицы. И где бы мне не встре­чались медведи: в зоопарке или на манеже цирка, я всегда при этом испытываю какое-то глубокое смущение. Мне кажется, что медведь понимает и чувствует гораздо больше, чем думают’ о нем люди, и, может быть, именно поэтому мне неудобно бы­вает смотреть на него глазами, какими обычно человек смот­рит на животных.

Запись опубликована в рубрике Охотничьи рассказы, статьи, очерки. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


*