БРАКОНЬЕРЫ

Все утро мы с Федором ходили по лесу в надежде постре­лять по тетеревам, поднимая их с ночной лежки в снегу. Собствен­но, это нельзя было назвать хождением; у нас не было охот­ничьих лыж, а на узких гоночных мы проваливались в сугробы, вылезали, проходили несколько шагов, проваливались снова, и опять начиналось барахтанье в снегу, поминание черта и его бабушки, а потом, выбравшись на твердый наст, мы минуту отдыхали,. смотрели, не попал ли снег в стволы ружей, двига­лись дальше, но через несколько минут все начиналось сначала. Мученье, каторжный труд, а не охота. К девяти часам мы вы­дохлись: «Пойдем к Митричу».

Выбрались на дорогу и через полчаса входили в избушку Дмитрия Семеновича, или просто Митрича, знакомого лесника, третий десяток лет живущего в этом лесу.

— Входите, входите! Завсегда рад гостям, — старик улы­бался, морщинки бежали вокруг пристальных, не по-старикозски ясных глаз. — Кого добыли?

Федор вытащил из сумки тетерку: — Да вот одну взяли.

Улыбка потухла на лице Митрича, остался взгляд—при­стальный, осуждающий и печальный: — Сбраконьерничали, зна­чит. Так…

— Что ты, Митрич? Их сейчас стрелять разрешается, это ж

не на току!

— Знаю, что разрешается… по закону…

Больше разговаривать ом не стал. Сели пить чай. Пили мол­ча. Мы чувствовали, что виноваты. Митричу, видимо, не хоте-

лось обижать нас, но пересилить себя старик не мог или не хотел, а потому с молчаливой сосредоточенностью, словно де­лал что-то очень трудное и важное, колол на мелкие кусочки сахар, дул на горячий чай и молчал. Первым не выдержал молчанья я.

— Мало что-то тетеревов нынче, Митрич.

— А откуда им быть… помногу-то…

Он хотел опять замкнуться и замолчать, но не удержался. Горечь и обида, давно мучившие старика, прорвались. Не­счастная тетерка, убитая Федором, всколыхнула старые мысли.

Тетерева!.. Захотели чего!.. Накося!..  Тетерев  не  дурак — улетит, спрячется. Да вас-то тут много. Сегодня спрячется, а завтра другой найдет.   Придет — пук, стук! Набьет и уйдет. А завтра другие. Откуда же тетеревам взяться? А лес какой стал? Вырубили наполовину.  Мы, говорят,  по  плану,  лес-то, рубим, — скривив лицо, передразнил он  кого-то. — А что  мне план, ежели мне и без плана видно — мало леса стало. Негде птице прятаться. Рябца нет. Эта птица тишину любит. Куропат­ки совсем не стало. Доверчивая птица, первая и сгибла. Пого­дите, скоро и тетеревов не будет. Ты сегодня в тетерку стрелял, сколько тетеревов убил, подумал? Раньше я в лес иду, беспре­менно ружье беру. А теперь вон оно, — ткнул в старую тулку Митрич, — сколько на гвозде висит, и не помню. Без ружья хо­жу. Не могу птицу стрелять, жалко. А вам что, не видите, как она растет. Вы птицу только на мушке любите. А как она растет, что ей надо, никому дела нет. Союз охотников? Деньги на охот­ничьи билеты собирать только и годится. Председатель ихний о тетеревах только в августе вспоминает. Я сюда лес стеречь молодым приехал. Чаща тут была. Старуха привыкнуть не мог­ла. Все ругалась, пока молода была: в глухомань, леший, завез. Людей не видишь, в церкву не сходишь. И правда, пока до до­роги доберешься, все ноги по лесными тропам наломаешь. А лет десять прошло — и начали рубить. Что ни дальше — то больше. Рубят и рубят. Не успеет вырасти, а его хрясь под корень. Где уж тут тетеревам быть.

Митрич махнул рукой и замолк. В лице и голосе его было столько горя, что мне стало не по себе. Тетерка Федора пере­стала быть просто комочком окоченевшего на морозе мяса, а стала чем-то большим, олицетворяющим горестную жалобу. Митрича:

— Нельзя ж все под корень!

Вечером мы ехали домой. Сидя в электричке, убаюканный усталостью и мягким покачиванием теплого вагона, я дремал. Путались в голове, мысли, было приятно погружаться ненадолго в сон. Безвольно опускалась на грудь голова, меркли перед гла­зами виденные утром картины застывшего зимнего леса, выры­вающихся из-под снега тетеревов и тетерок. Да… Эта тетерка!

Казалось бы, и не браконьерство, разрешается, а все-таки… И вспомнились мне два случая, когда-то взволновавших меня так, как растревожила Митрича наша тетерка.

Июнь выдался жарким, с частыми и обильными грозами. Трава на заливном лугу стала высокой, в пояс. До охоты было еще далеко, и мне приходилось довольствоваться рыбной лов­лей. Однажды с женой и больничным сторожем, непререкаемым «авторитетом» по рыбной части, как мне его рекомендовали, мы поехали на машине ловить карасей в больших пойменных озе­рах на лугу, которых много около Бронниц. Я сидел за рулем. Дорога проходила между  двумя  сплошными  стенами  травы. По дороге ездили часто, она не заросла и далеко тянулась уз­ким зеленым коридором. Что делалось за стенами этого кори­дора, мне не было видно. Проехали мимо одного озера, потом другого. Моему «авторитету» они не понравились, а я целиком полагался на его опытность. Над нами с резкими криками стали виться крачки.

— Ишь, забеспокоились. Гнезда близко в осоке, боятся, — пояснил «авторитет».

Мне некогда было оглядываться по сторонам. После недав­него дождя колеи дороги были наполнены водой, а попасть в такую узкую, но глубокую лужу означало долго буксовать на месте. Я внимательно следил за дорогой. Но что это? Малень­кий, почти незаметный рыжеватый комочек побежал впереди машины. Машина настигала его. Комочек остановился и при­жался к земле. Его окраска слилась с рыжевато-черной окрас­кой земли и корней трав. Я остановил машину и подошел. В маленькой ямке спокойно лежал птенец турухтана. Он был еще в пуху, с желтым обводом вокруг клювика и коричневыми по­лосками на спинке и боках. Два взрослых турухтана кружили над нами. Я присел на корточки и осторожно положил птенца на ладонь. Подогнув лапки, он так же доверчиво и спокойно продолжал лежать на ладони, смотря на меня агатовыми бу­синками немигающих глаз.

— Какая прелесть! — жена хотела пальчиком погладить его по мягкой спинке, но, видно, это легкое прикосновение пере­полнило чашу терпения турухтанчика. Скатившись с моей ла­дони, он быстро засеменил лапками, маленький, смешной пухо­вый комочек, и исчез в густой траве.

— Счастливого пути, малыш!

Нам стало как-то особенно приятно, что где-то здесь, сов­сем близко, невидимые в травяных джунглях и прибрежной осоке, на озере и болоте сотни таких маленьких пуховых ша­риков, деловито перебирая крошечными лапками, куда-то спе­шат, внимательно разглядывают глазами-бусинками удивительно

большой и интересный мир, в котором им предстоит жить, ловить мошек, и с удовольствием «по-свойски» расправляются с первым в их жизни червяком, которого разыскала им мать…

Мы подъехали к большому озеру и остановились. Мой про­водник согласился, что место хорошее и клев должен быть отменным.

Я встал из-за руля… Трава теперь не ограничивала взора, горизонт расширился. С одной стороны лежала зеркальная гладь озера, обрамленная камышом. Широкие листья желтых кувши­нок и большие белоснежные лилии плавали на его поверхности. С другой стороны далеко протянулся луг. С него дул легкий ве­терок, принося медовые запахи цветущих трав.

Но что там вдали?

Прямо по лугу, без дороги, шел человек. Трава скрывала его почти по грудь. Впереди него, то совершенно скрываясь в траве, то выпрыгивая вверх, носились по лугу две собаки. Они разбегались в стороны, потом сходились вместе. Трава волнова­лась над их головами, но, что они делали, в траве не было видно. ■

Человек подходил ближе, собаки бежали дальше, а человек медленно шел за ними. Что он делает? Это же преступление, ходить с собаками здесь, в такое время, когда на каждом шагу можно наткнуться на гнезда и беззащитных птенцов. Я не стал ждать, когда человек и собаки приблизятся, и сам пошел навстречу.

—. Вы с ума сошли, сейчас с собаками здесь разгуливать? Кто вы такой?

— А вам что за дело? Я охотсторож, собак натаскиваю. И тут я вспомнил, что действительно, луг, озера, все  то

место, где мы находились, входило в территорию Бронницкого охотхозяйства Военно-охотничьего общества. Предо мной был охотсторож, парень’лет двадцати, с грубым невыразительным лицом и маленькими, словно от пьянства, заплывшими «глазками. Одет он был в старую полинялую гимнастерку. На шее на длинном шнурке болтался свисток. К околышу его новой, полу­военного образца фуражки была прикреплена какая-то .убогая, выбитая из латуни эмблема.

— Ну и что ж, что охотсторож? Нельзя  ведь, вы  что не понимаете этого? Чьи это собаки?

— Собак из Москвы вчера привезли. Сказали, чтоб натаскал.

— Уходите отсюда сейчас же.

Подбежали виновники переполоха. Это были совеем моло­дые, добродушно махавшие хвостами ирландцы. На шее у каждого был надет хороший ошейник с прикрепленной пластин­кой номера. Я поймал одного за ошейник и с демонстративной внимательностью прочитал вслух номер:

— Уходите сейчас же. Я запишу номера собак, и не поздо­ровится ни вам, ни их владельцу:

Парень был, видимо, озадачен. Он не знал, кто я и насколько серьезно нужно опасаться моей угрозы. Он покосился на моего «Москвича», еще раз критически осмотрел меня и, очевидно, решил, что особенно / больших неприятностей от владельца скромного «Москвича»; пожалуй, можно не ожидать. — А ничего мне не будет.

Но некоторую осторожность счел нелишней; он поймал за ошейник второго пса, свистнул первому и неторопливо пошел обратно. Через несколько шагов он пустил собак, и они опять стали носиться по лугу, как сумасшедшие, а фигура в полиня­лой гимнастерке так же медленно, как и раньше, побрела за ними.

В приемной председателя правления Военно-охотничьего общества сидят охотники. Скоро открытие летнего сезона, и пришедшие торопятся получить путевки в охотхозяйстве. Пред­седатель достает из стола объемистую папку. Все сидящие в приемной тревожно смотрят, как председатель копается в во­рохе заявок. Вот он достал одну и начинает, молча, ее просмат­ривать. Стоит напряженная тишина. Так и кажется, что мы сидим на заседании суда или на экзаменах. Висящие по стенам оленьи рога не рассеивают впечатления — кругом нас обычная канцелярия.

Длинный стол накрыт зеленым сукном, массивные шкафы с книгами, за маленьким столиком с профессиональным равно­душием к напряженному моменту машинистка продолжает что-то печатать.

«Дадут или  не дадут?» — вопрос написан у  каждого  на лице.

Председатель оторвал глаза от заявки:

— Почему путевка нужна вам именно в первый день? Мы не можем дать путевки всем охотникам на день открытия охоты.

— А через несколько дней туда не имеет смысла ехать. Там никакой дичи не останется. Выбьют или распугают. Только на первый день и можно поохотиться хорошо. Нет, уж вы мне путевочку на первый день дайте.

— В этом году не выбьют — нормы отстрела снижены.

— Опять?

— Да, опять. Ну, хорошо. Как-нибудь выкроим вам путевку. Зоя Ивановна, — обращается председатель к машинистке, — выпишите товарищу путевочку.

Товарищ успокоился, предчувствуя охоту в полное удоволь­ствие в день открытия. Ему уже виделось, как он вернется с полной сумкой тетеревов. Но мечты были кратки. Через пять минут он выскочил из кабинета, возмущенный до глубины души:

— Это насмешка! Разрешили на отстрел одного тетерева! Одного! Мне ж пострелять хочется. По галкам что ли душу отводить?

— Настреляете, сколько захотите. Была бы путевка на этот день, а там… Стреляйте, сколько вам вздумается. Кто там за­претит? — заметил кто-то.

Да, не такой канцелярский прием и получение путевок хо­телось бы видеть в охотничьем обществе.

Запись опубликована в рубрике Охотничьи рассказы, статьи, очерки с метками , , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


*